От университетских лет

Июль 14, 2015 By: admin Category: Интересное.

Вспоминаю я одного бедного мальчика, который не мог посещать школу в своем поселке из-за хрупкого здоровья и который самостоятельно подготовился к весьма скромному выпускному экзамену. Но когда он, тщедушный, предстал перед учителем, представителем официальной науки, для вручения ему письменного прошения, написанного к тому же для большего впечатления очень красивым почерком, учитель посмотрел на него сквозь очки и сурово спросил «И ты думаешь, что экзамен сдать так уж просто? Знаешь ли ты, например, все 84 статьи Статута?» И бедный мальчик, придавленный этим вопросом, задрожал и, безутешно плача, возвратился домой и больше не хотел сдавать экзамен3.

Почему в моей памяти всплыл этот анекдотический случай именно сейчас, когда я хотел бы напомнить читателям «Гридо»4 об образе Ренато Серра?5.

Потому что, мне кажется, таких учителей, каких я описал вам, много и им Серра преподал урок гуманности; в этом он действительно продолжил Франческо де Санктиса6, самого крупного критика, каких только знала Европа.

Подумайте о том, что представляло собой францисканское движение в средние века по сравнению с доктринерским теологизмом схоластики. Теология была хлебом для ангелов, а не для бедных смертных, и все же ею были пропитаны все религиозные церемонии, даже проповедь народу: бог исчезал за силлогизмами, появлялся из тумана вдалеке или давил тяжелым грузом на сознание. Интеллект убивал чувство, глубокое размышление душило порыв веры. Пришел святой Франциск, покорная смиренная душа. Он, простой дух, сдул все бумажные пергаментные оболочки, отчуждающие бога от людей, и возродил в каждой душе божественное опьянение. То же самое сделали Де Санктис и Серра для поэзии. Поэзия стала привилегией профессоров. Данте, например, либо был приближен к богу, либо его книги окружались сетями, покрытыми шипами учености, и часовыми, которые кричали «кто идет?» всякому профану, пытающемуся по дойти слишком близко. Так у большинства людей создалось убеждение, что Данте — это недоступная крепость для непосвященных. Де Санктис не из таких: Де Санктис не спрашивает того, кто горит желанием учиться, знает ли он 84 статьи Статута: больше того, если перед ним жалкое существо, если он видит перед собой саму кротость, испуганно отступающую из-за того, что вроде бы слишком много себе позволил, Де Санктис подходит к нему как можно ближе, как бы пытаясь взять его под руку с чисто неаполитанской экспансивностью, ведет его и говорит ему: «Слушай, то, что тебе казалось трудным, это ведь совсем не так или^же не заслуживает того, чтобы читать, оставь другим жевать этот чертополох, пусть у других сочится кровь из десен». Ренато Серра доказывает, что учителя и профессиональные критики приняли за искусство то, что является самым простым ремесленничеством. Эти два человека были поистине настоящими учителями в том смысле, как это понимали греки, т. е. педагогами, но они посвящали в тайны, доказывая, что эти тайны никому не нужные выдумки литераторов, что все ясно и прозрачно для тех, у кого зоркий глаз и кто видит свет как цвет, а не как колебание ионов и электронов. Они были творцами поэзии, ее почитателями. В каждом их очерке — новый свет, вспыхивающий для нас. Мы чувствуем себя зачарованными. Окружающий нас мир мы больше не ощущаем, мы ни на что не реагируем. Не существует ничего, кроме художественного произведения, нас и учителя, за которым мы следуем. Все человеческое в нас тянется к прекрасному и чувствует только прекрасное. Постижение прекрасного происходит быстро и непосредственно. Человек приближается к создателю красоты прежде всего как к человеку, и в нем самом при этом он рождается сначала как человек, а уже потом как творец прекрасного. Слово больше не элемент грамматики, который необходимо втиснуть в правила и в книжные схемы; это звук, это нота в музыкальном периоде, которая прерывается, повторяется, ширится в легких воздушных волютах 7, захватывающих наш дух и заставляющих его вибрировать б унисон с душою автора. Образы живут своей собственной жизнью, стимулируют наши творческие способности, приводя в действие весь арсенал нашего опыта, вызывая отдаленное эхо прошлого, которое всплывает из памяти, начинает жить новой жизнью и обретает силу в процессе нашего чтения. Всем своим существом мы откликаемся на это, мы чувствуем себя очищенными, этим слиянием с другим существом, которое нас потрясло, заставило нас участвовать в его собственной жизни, создало в нас иллюзию, что мы сами являемся творцами этих гармоний, настолько мы их считаем своими, и чувствуем, что они будут вечно составной частью нашего духа.

После одного из таких чтений мы чувствуем усталость, чуть ли не пресыщенность красотой. Но маг вновь захватывает нас в свои сети. Его новое произведение обновляет нас, освобождает от всякого воспоминания о прошлом, приводит нас, очищенных, к другому источнику, и в нас, теперь поумневших, повторяется новый опыт. Наши вкусы утончаются, и наши нервы, кажется, становятся тоньше для восприятия даже малейших вибраций. Мы чувствуем, что мы сами и без учителя можем приблизиться к произведению искусства с большей непосредственностью и с большей искренностью. Сколько покровов спало, сколько идолов повержено, сколько ценностей подвергалось переоценке! Те истины, которые прежде нам не удавалось постичь, сейчас, незаметно для нас, как бы самопроизвольно появляются у нас на устах. Мы вспоминаем завет, данный Леонардо8 своим ученикам: «разглядывайте со вниманием даже пятна и плесень на стенах, потому что в них может быть сочетание цветов и света более совершенное, чем то, которое может создать сам человек». И нам кажется, что он говорит то, чего раньше мы не слышали. Кончается наше преклонение перед громадой творений, сложных по архитектонике, и мы начинаем больше следить за звуковыми связями между отдельными словами и между периодами. Восклицание возчика иногда звучит для нас такой же поэзией, как строфа Данте. Мы не преувеличиваем, мы не шутим, утверждая, что этот возчик такой же поэт, как Данте, но мы просто довольны своей способностью чувствовать красоту повсюду, где бы она ни была, чувствовать себя свободными от закоренелых схоластических предрассудков, которые заставляли нас измерять поэзию кубическими метрами и килограммами печатной бумаги.

А теперь мы уже ничего не можем ждать от Ренато Серра… Война его изломала, война, о которой он писал такими чистыми словами, используя понятия, наполненные столь богатым новым мироощущением и новым видением. В нем звучала новая человечность, он был новым человеком нашего времени, который еще многое мог бы нам поведать, многому нас научить. Но свет, зажженный им, угас, и мы еще не видим, кто бы мог нам заменить его.

Comments are closed.



Категории:


Дошкольное образование